C

В итоге, когда с политической сцены страны ушла КПСС, вместе с ней как бы исчезла и сама проблема. Гражданские свободы, альтернативные выборы, реальная многопартийность, казалось, должны были сами собою устранить проблему политического доминирования бюрократии. Однако развитие России в 90-х гг. и, в частности, возникновение такого феномена, как "партия власти", продемонстрировали способность значительной части чиновничества использовать в своих интересах новые институты и воспроизводить с их помощью свое преобладание в политической элите. Любопытно, что первыми на этот факт обратили внимание политические оппоненты нынешней власти, в то время как исследователи до сих пор не уделяют этой проблеме особого внимания (исключение составляют разве что работы О.Мясникова, Ю.Коргунюка, В.Лапаевой и др. ). Дело здесь, видимо, не только в присущем любой политической элите умении искусно затушевывать вопрос о собственной социальной природе (практически для всех ее представителей признание в том, что они выражают интересы какого-то определенного класса, равносильно раздеванию в публичном месте) – к тому же зачастую это умение имеет своим источником вполне искреннее неведение, проистекающее, в свою очередь, из отсутствия какого бы то ни было стремления к рефлексии. Не меньшую роль играет, судя по всему, и то, что политическая элита воспринимается как некая каста, живущая по исключительно имманентным законам. В итоге политикам приписывается либо предельный идеократизм (это обычно касается партий, которые классифицируются исключительно по идеологическому признаку – либералы, коммунисты, националисты и пр.), либо столь же предельный цинизм (когда за любыми шагами государственного деятеля видятся или исключительно корыстные мотивы, или влияние какой-нибудь очередной "семьи" и пр.). По отношению к отдельным политикам такой подход себя зачастую оправдывает, но для характеристики поведения политической элиты в целом он годится мало. Предлагаемое в литературе деление мотивов участия в политике на коллективные (идейные) и селективные (прагматические) ) представляется несколько абстрактным, "черно-белым". На самом деле те, кого обычно называют "верующими", т.е. люди, руководствующиеся в политической деятельности убеждениями, отнюдь не однородны в своей массе – так же, как не однородны и сами политические убеждения. Понятно, что рациональная система взглядов на тенденции общественного процесса, постоянно подвергаемая к тому же критическому переосмыслению и доработке (либералы), сильно отличается от иррациональной веры в возвращение "золотого века", основывающейся на ностальгии по временам молодости (коммунисты сталинистского толка), и уж тем более – от густо замешанного на агрессии и ксенофобии комплекса социальной неполноценности, пронизывающего построения различного рода национал-патриотов. С другой стороны, прагматические мотивы также имеют неодинаковый "масштаб". Элементарное "шкурничество", готовность отстаивать интересы клана, стремление защитить корпоративные интересы своего класса – качественно разные типы мотивации. Все это указывает на несколько более сложный, чем обычно принято считать, характер стратификации политической элиты. Различные ее группы естественным образом выстраиваются в некую иерархию.

Чувство социальной ответственности возведено интеллигенцией в ранг нравственного императива. Интеллигенция является единственным классом, представители которого чувствуют себя ответственными за состояние мира в целом. Отсюда ее идеократизм, готовность бороться не за конкретные интересы, а за идею. Отсюда ее рационалистический идеализм, уверенность в том, что если людям все объяснить, то они согласятся действовать исходя не из своей личной корысти, а из интересов всего общества. Отсюда ее готовность к самопожертвованию, готовность поступиться собственным благополучием ради общественного. По сути, картина мира, выстраиваемая интеллигенцией, представляет собой то, что принято определять как "социалистический идеал", понимаемый не в казарменно-бюрократическом духе, а как максимально широкая социальная демократия, не приемлющая к тому же насилие как метод достижения политической цели. Интерпретируемая подобным образом социалистическая доктрина была рождена именно интеллигенцией. В реальной политической борьбе, однако, сливки с эксплуатации этой доктрины снимали и продолжают снимать, как правило, представители совсем других классов, охваченные стремлением отнюдь не к мировой гармонии, а к удовлетворению собственных, весьма прагматических, интересов и при этом не церемонящиеся в выборе средств. Так же прагматично они относятся и к самой интеллигенции, используя ее идеализм и готовность к самопожертвованию, а по достижении своих целей загоняя ее в гетто. В литературе достаточно распространен взгляд, согласно которому интеллигенция как социальная группа представляет собой "продукт модернизации традиционных обществ", возникший по инициативе государства, но не получивший достаточного рынка труда и в силу этого не столько выполняющий конкретные специализированные профессиональные функции, сколько занимающийся распространением в обществе "европейского", "западного", современного образования и образа жизни . Как представляется, в данном случае вопрос о существовании интеллигенции как социальной группы подменяется вопросом о ее политической роли. Вряд ли будет правильным утверждать, что в США интеллигенции нет как таковой. Она есть (и с многими ее представителями многие из нас знакомы лично), но американская интеллигенция фактически лишена, что называется, "сословной спеси" – не в последнюю очередь, видимо, потому, что ее роль в политике трудно назвать сколько-нибудь самостоятельной. В России же эта "спесь" бьет из интеллигенции через край – и опять же в силу ее политической роли: на протяжении более чем столетия она вновь и вновь оказывается единственной силой, способной бросить вызов всевластию чиновничества. В каком-то смысле интеллигенция замещает отсутствие на политической сцене других классов. Стоит тем самим заняться политикой, и влияние интеллигенции резко падает. Описанные выше типы мировоззрения не сложно выстроить своеобразную иерархию – по степени социальности их носителей. Люмпены и люмпеноиды, в силу своей асоциальности, займут в этой иерархии нижнюю ступень, интеллигенция, способная на самопожертвование ради общественного блага, – высшую, бюрократия и буржуазия – соответственно, вторую и третью.

Мировоззрению же социалистов был свойствен заметный люмпенский оттенок, выражавшийся прежде всего в волюнтаризме, апологии насилия, неразборчивости в выборе средств. Характерно, что этот оттенок проступал тем более явственно, чем левее было то или иное течение (и чем, кстати, моложе были его участники). Так, организации анархистов всегда ходили по грани, за которой начиналось перерождение в обычные банды. Весьма волюнтаристские методы практиковали эсеры, отдававшие предпочтение индивидуальному террору. Грезили вооруженным восстанием и не брезговали "эксами" эсдеки-большевики. Более или менее придерживались "правил приличия" разве что эсдеки-меньшевики, да и те не демонстрировали особого пуризма. Зрелость эсдеков-большевиков по сравнению с анархистами и эсерами проявлялась в том, что индивидуалистическому волюнтаризму они противопоставляли стремление к созданию иерархизированной по военному образцу машины насилия – слепка со структуры госаппарата. Можно сказать, что анархистам и эсерам большевики противостояли как интеллигенты-протобюрократы люмпен-интеллигентам. Внутри российской контрэлиты начала века гегемония безусловно принадлежала левому крылу – социалистические партии и возникли раньше, и численностью были поболее. Обусловливалось это несколькими причинами, и самая очевидная состояла в том, что постоянный приток выходцев из низших классов усиливал позиции в первую очередь люмпен-интеллигентов и интеллигентов-протобюрократов – как стоящих на более низкой ступени развития, чем, допустим, интеллигенты буржуазные. Но дело было не столько в этом, сколько в том, что поведение официальной бюрократической элиты, встречающей репрессиями любую попытку нарушить ее монополию на власть, ставило контрэлиту перед выбором: или она будет отвечать насилием на насилие, или ей придется отказаться от претензий на участие в политической жизни. Да и индивидуальный террор, "эксы" и т.п. потому и стали обычной практикой, что получали молчаливое одобрение интеллигентского сообщества. Наконец, пронизывающие всю общественную жизнь классовые антагонизмы – между землевладельцами-помещиками и крестьянами, между рабочими и работодателями и т.п. – самим фактом своего существования придавали больше убедительности аргументам революционеров, нежели их оппонентов-реформистов. Любой всплеск крестьянских или рабочих волнений усиливал контрэлиту в целом, но прежде всего укреплял позиции ее революционной части. Элита и контрэлита в дореволюционной России были тесно связаны, и связь эта носила обратно пропорциональный характер. Другими словами, если первая теряла влияние, то вторая его расширяла – и наоборот. Это объяснялось тем, что они сосуществовали в едином социокультурном пространстве, рекрутируя своих "солдат" из числа т.н. "образованных классов". И если монополию на власть элите до поры удавалось удерживать за собой, то идейную гегемонию она уступила контрэлите гораздо раньше – причем в условиях, когда чиновничество уже не было отгорожено от общества ощущением собственной сословной исключительности, а следовательно, не имело иммунитета от "чуждых идейных влияний". В 1905 г. официальная элита сдавала позиции катастрофическими темпами.