А была ли античная литература?

Чтобы придать рассказу вид связности, достаточно было соединить отдельные рассказики «переходными мостиками». Первоначально эти мостики были очень просты и беспретенциозны («а затем», «вдруг» и т.д.), но с развитием литературной техники на базе все увеличивающегося потока грамматически унифицированных печатных книг они делались все сложнее и сложнее. Потребовалось несколько веков литературного опыта, чтобы искусство строительства переходных мостов достигло изощренного уровня лучших современных романов. В лучших образцах античной литературы это искусство продвинуто уже достаточно далеко и находится точь-в-точь на уровне эпохи Возрождения. Уже этого одного достаточно, чтобы признать античную литературу продуктом если не эпохи книгопечатания, то уже заведомо эпохи, непосредственно книгопечатанию предшествующей. Но как же тогда дело обстоит с палеографией, якобы надежно датирующей некоторые античные рукописи VIII— X веками? Общеизвестно, в какой просак попадали специалисты-палеографы при экспертизе литературных мистификаций XIX века. Это и понятно, так как если, скажем, почерк определенного времени может быть изучен, описан и охарактеризован, то именно поэтому он может быть и подделан (специалистом по древним почеркам и был, например, Поджо). Поэтому верить палеографам можно только тогда, когда подлинность рукописи подтверждается всем комплексом обстоятельств. А в отношении «античных» рукописей дело обстоит как раз наоборот. Переписывание рукописей Музейные и библиотечные работники хорошо знают, какие колоссальные усилия нужно затрачивать для длительного, без порчи, хранения книг. Их нужно держать при определенной температуре, беречь от пыли, предохранять от сырости и прямых солнечных лучей, охранять от плесени, насекомых и грызунов и т.д. и т.п. Ясно, что в условиях средневековья книги быстро ветшали, истлевали, плесневели и подвергались всевозможным другим напастям. Чтобы книга сохранилась в веках, ее нужно периодически переписывать. Вполне понимая это, традиционная история утверждает, что переписывание латинских книг осуществлялось в монастырях благочестивыми монахами, бескорыстно трудившимися «во спасение души». Но тут возникает сразу несколько затруднений. Во-первых, все авторитеты сходятся на признании почти поголовного невежества монахов, скажем, в VI— IX веках. На это отвечается, что среди массы монахов бесспорно должно найтись хотя бы несколько грамотеев, пользующихся из-за своей учености особым уважением, которым были созданы поэтому все условия для работы. Но ведь в то время грамотные люди отнюдь не пользовались уважением, на них смотрели со страхом, как на колдунов, прикосновенных к магии и нечистой силе. Папа седьмого века Григорий I писал одному из своих епископов: «Мы не можем вспомнить без стыда, что ты кого-то обучаешь грамматике. Известие об этом поступке, к которому мы питаем великое презрение, произвело на нас очень тяжелое впечатление.». Официальные церковные власти были вынуждены мириться с грамотностью, как с неизбежным и необходимым злом. В этих условиях если даже отдельные энтузиасты и предпринимали переписку нецерковных книг, то их деятельность, бесспорно, только лишь терпелась и уж никак не поощрялась.

Но не то ли же самое мы видим в рождении греческими матерями в одном веке лириков, в другом драматургов, в третьем богословов, в четвертом летописцев? Не естественнее ли допустить, что все они рождались в беспорядке, как и следует, но только это было в эпоху Возрождения и на ее кануне причем действительно была мода (или просто обычай) апокрифировать лирические и героические поэмы в самые древние века; драмы, комедии, философские и ораторские произведения вслед за этим, а буколическую и дидактическую поэзию еще позднее. Держащаяся до сих пор в головах историков древнего мира идея о возможности плодопеременного хозяйства в умственном творчестве человечества, с оставлением на время той или другой части его мозга «под паром», является совершенно неприемлемой с эволюционной точки зрения все, что сообщают нам наши первоисточники эпохи Возрождения о богатом умственном творчестве греков в дохристианскую эпоху, совершенно неправдоподобно с этно-психо-логической и эволюционной точек зрения и должно быть отвергнуто серьезной наукой уже с того момента, как она начала отвергать все чудесное в исторической жизни народов и стала на эволюционную точку зрения. Здесь в первую очередь интересно теоретико-вероятностное соображение о приблизительной равномерности «потери и забывания» в веках произведений различных жанров. Нельзя ли это теоретическое положение проверить экспериментально? Трудность такой экспериментальной проверки состоит в необходимости создания искусственного механизма «потери и забывания». Можно, например, предложить следующее: возьмем какой-нибудь достаточно полный, но не всеобъемлющий обзор средневековой и новой литературы какой-нибудь страны, скажем, Франции, и будем, по определению, считать «забытыми и потерянными» сочинения, в этом обзоре не упомянутые. Эта идея принадлежит А.С.Мищенко, который и произвел такой эксперимент, взяв обзор французской литературы из статьи «Франция» Советской Исторической Энциклопедии. Оказалось, что никакого выборочного забывания отдельных жанров, вообще говоря, не наблюдается. Однако можно предложить и другой механизм. Скажите, каких французских драматургов вы помните? Безусловно, вы вспомните Мольера, Корнеля и Расина (все XVII век), а из XVIII века вы вспомните (если у вас нет специальных знаний), пожалуй, только Бомарше. В XIX веке вы не укажете ни одного французского драматурга, кроме, быть может, Гюго и т.п. Получается, что XVII век был на драматургов во Франции втрое более урожайным, чем XVIII или XIX век! Это возражение на первый взгляд представляется очень убедительным. Однако если лучше подумать, то становится ясным, что оно не относится к делу. Тот факт, что мы помним драматургов XVII века и забыли многочисленнейших писателей XVIII и XIX веков, объясняется не тем, что сочинения последних до нас не дошли (каждый может найти их в библиотеках), а нашим воспитанием и образованием. Знали ли бы мы Мольера, если он бы не изучался в школе, непрерывно не переиздавался и не ставился в театрах? Античные же писатели якобы дошли до нас через тысячелетний промежуток прерванной культурной традиции, и сохраниться за эту тысячу лет имели одинаковые шансы как самые знаменитые и авторитетные писатели, так и самые ничтожные, ибо все они были равны перед плесенью, сыростью и мышами.

А была ли античная литература? Михаил Михайлович Постников, математик, лауреат Ленинской премии, профессор, эксперт по древней истории. Могла ли античная литература в известных нам формах развиться на базе материальной культуры античности и могла ли она дойти до нас «через толщу времени»? Необходимость бумаги для развития грамотности Для того чтобы приготовить один лист пергамена, нужно: 1) содрать кожу с молодого теленка не старше 6 недель или с молодого барашка; 2) размачивать ее до 6 суток в проточной воде; 3) содрать мездру особым скребком; 4) разрыхлить шерсть гноением кожи в сырой яме и золением известью от 12 до 20 суток; 5) ободрать разрыхлившуюся шерсть; 6) проквасить голую кожу в овсяных или пшеничных отрубях, чтобы удалить из нее избыток извести; 7) продубить кожу растительными дубильными экстрактами, чтобы она после высыхания стала мягкой; 8) выровнять неровности, втирая в пергамен яичный белок или свинцовые белила либо натирая пемзой кожу, предварительно пересыпанную мелом (считается, впрочем, что второй способ вошел в употребление только с XIII века). Это — приготовление каждого листа пергамена. Оно ставило пергамен на уровень драгоценных предметов, и такое положение сохранялось вплоть до изобретения тряпичной бумаги накануне эпохи Возрождения. Как же при такой ценности и редкости писчего материала могла развиться изящная литература? Даже для развития простой грамотности требуется постоянное и многолетнее упражнение (прописи, диктанты и т.п.), невозможное на пергамене (и, добавим, на папирусе, который был лишь немного дешевле). Нам отвечают, что для этой цели использовались дешевые навощенные и грифельные дощечки, допускающие многократное применение. Но где же и как фиксировались указания учителя и его исправления допущенных ошибок? Для того чтобы исправления ошибок остались в памяти, необходимо определенное время хранить тексты диктантов и упражнений, постоянно возвращаясь к ним для закрепления навыка. Правда, в истории известны практически «бесписьменные» школы (например, деревенские школы в России XIX века), но также и известно, с каким уровнем грамотности выходили из них учащиеся. Для того чтобы достигнуть достаточной грамотности и умения легко излагать на бумаге свои мысли, нужно не только написать несчетное число диктантов, контролируемых учителем по стандартным прописям, но прочитать колоссальное количество книг, написанных по стандартной орфографии. Если учащийся не читает много книг, то, как бы он добросовестно ни учился в классе, он останется малограмотным человеком и, во всяком случае, никогда не будет литератором, уверенно владеющим языком. Это четко проявляется в экстремальной ситуации — при изучении иностранного языка. Без практики на стандартизованных текстах научиться правильно писать невозможно: заучивание лишь правил не гарантирует от ошибок. Но могли ли рукописи в допечатный период писаться по единым орфографическим правилам? Достаточно поставить этот вопрос, чтобы отрицательный ответ сделался очевидным. Даже теперь однородная орфография книг достигается только после нескольких просмотров набора корректорами, уничтожающими все авторские (и не только авторские) орфографические оригинальности.

Маяковский

Шекспир

Сын Человеческий

Школа и педагогика в России первой половины XIX века

Рихард Вагнер

Гомер в истории культуры

Возникновение театра в Древней Греции

Культура Древней Греции

Культура эпохи Возрождения и Реформации

Литература Древней Руси

Роль семьи в жизни Сталина

Атлантида

Реформаторы царской России

Мотивы учения школьников

Отчет по общеметаллургической практике

Томас Мор и его "Утопия"

Сократ

Шпаргалка по курсу всемирной истории